21.06.2026, 08:07 
Она – одна из трех дочерей в созвездии знаменитой династии воронежских врачей. Родители познакомились еще студентами медицинского факультета Юрьевского императорского университета. Потом Полина Федоровна сопровождала Викторина Ивановича Боброва на фронтах Первой мировой войны, где тот провел свои первые операции. В Воронеж приехали в 1918 году в разгар гражданской войны, когда город переходил то к красным, то к белым. Здесь коллеги и друзья Викторин Бобров и Николай Бурденко организовали лечебный процесс в клинике медфакультета на базе лечебницы Николаевской общины Красного Креста. А затем Викторин Иванович открыл первое в городе и области отделение для больных костно-суставным туберкулезом. Но до конца жизни оставался хирургом, который свободно оперировал в области ортопедии, хирургии брюшной полости, урологии.
Девять лет назад корреспонденты «Горкома 36» побывали в гостеприимном доме этой династии, построенном всей семьей в уютном «закутке» улицы Пятницкого сразу после освобождения Воронежа буквально из руин и пожарищ. Старожилы с любовью называют это место «Бобровским заповедником». Тогда мы общались со старшей дочерью Викторина Боброва – с легендарным хирургом и почетным гражданином Воронежа доктором медицинских наук Ниной Викториновной, которая ушла от нас в 2020 году, не дожив несколько месяцев до своего столетия. А теперь накануне Дня медицинского работника приехали в гости к Ольге Викториновне. Редакция признательна гостеприимной семье врачей Бобровых – Купцовых (на фото), благодаря которой состоялась эта незабываемая встреча.
О возвращении в Воронеж
- Ольга Викториновна, летом 1942-го ваша семья одна из последних эвакуировалась из Воронежа. Каким запомнился тот день?
- Мы покидали горящий город налегке последним санитарным поездом. Наш дом рядом с гостиницей «Бристоль» уже был разбомблен. Последние дни перед эвакуацией жили в подвале. Мы, сестры, как были в сарафанчиках, так и заторопились на вокзал. Быстро шли по проспекту, а над головами летали фашистские самолеты. И в 1944-м, когда наша семья вернулась в Воронеж, тоже шли с поезда по родному проспекту пешком. Кругом зияющие коробки, и только один двухэтажный дом стоит целым - Дом учителей, куда до войны я ходила в библиотеку. Подошли к нашему полуразрушенному дому и даже смогли подняться в свою квартиру на третий этаж: вот печка, и наш чайник на ней так и стоит. Но стены разрушены, и все сожжено. Сначала мы жили в доме папиного довоенного пациента. У него самого четверо детей – и теперь еще было наше семейство. Я спала в самой ванной. Потом нам дали комнату на Карла Маркса, в которой мы вместе с мамиными родственниками стали жить всемером. Но папа был человеком активным и организованным. Комнату сразу перегородил, распределил на зоны, сколотил двухэтажные кровати. Потом в горисполкоме ему сказали: «сохранившихся домов нет, выбирайте себе участок, берите пленных в помощь и стройтесь заново». Папа выбрал вот это место, где живем до сих пор.
О любимом занятии
- Вы были самой младшей в семье. И уже в детстве решили связать жизнь с медициной?
- Конечно. Папа принимал больных, а я за шкафом сидела, подглядывала и подслушивала. Это было мое любимое занятие. Потом он меня стал брать на операции. И в 1944-м, когда еще училась в 10-м классе в 13-й, а потом в 11-й школе, знала, что делать дальше. В мединститут поступила в 1945-м. На лекциях в холодных аудиториях сидели в пальто, на ящиках. К октябрю стали подтягиваться с фронта новые первокурсники - в шинелях, серьезные и строгие, намного взрослее нас. На их фоне мы сразу почувствовали себя мелюзгой. В 1950-м после окончания института я начала работать в областной больнице на Заставе, которая теперь 3-я городская. Моим первым «шефом» была выдающийся хирург – основоположник воронежской нейрохирургии Анна Андреевна Русанова. Но тогда после войны хирурги еще не делились на специальности. Все работали в клинике госпитальной хирургии. Анна Андреевна оперировала, я смотрела, а потом перед одной операцией по поводу аппендицита она мне говорит: «теперь начинай сама». Но я уже оказалась в этом животе, как у себя дома. Полгода работала бесплатно - свободных ставок не было. Потом взяли на полставки. И в 22 года уже начала вести занятия со студентами. И конечно, мы все тогда отрабатывали свои сто часов на восстановлении города, жили с этим девизом в сердце «Из пеплов и пожарищ восстановим тебя, любимый Воронеж». Мы успевали все и были счастливы. Победа. Город восстанавливается и хорошеет. Общее на всех счастье было буквально разлито в воздухе. Мы с Ниной, старшей сестрой, вставали рано, до работы успевали искупаться в реке и потом шли до Заставы в больницу. А вечером ходили на танцы.
О любви
- И романы были?
- Были поклонники. Сейчас говорю с внучкой, и она не понимает: какие поклонники? Нет уже такого понятия. А тогда мы знакомились, встречались, ходили в кино. Но это ни к чему не обязывало. Хотя в любви мне объяснялись, и предложение делали несколько человек. Было такое просто обожание, и любовь - совсем не плотская. Я была легкая, открытая миру, очень любила танцевать, причем с разными обожателями. Смотрела на самого красивого, одного военного и думала: пригласит или нет? И он точно пригласил. Потом стал приходить к нам домой, слушали вместе музыку, танцевали под патефон на веранде. Однажды он приглашает меня на речку - и почему ж не пойти? А пришел он не один, а с другом Анатолием Потемкиным, студентом Рижской консерватории. И Потемкина, как он сам потом признался, я потрясла с первого взгляда – старше его всего на год, но уже хирург, оперировала и летала на срочные операции по всей области, спасала людей. Тогда много было детей, всюду подрывавшихся на минах. А он - такой творческий, возвышенный, тяжелее смычка и ножа с вилкой ничего в руках не держал. В общем, все это длилось два года, а потом я ему говорю – все, мы свободны, больше встречаться не будем. Живи, как хочешь. Я была на такое способна.
- А что подвигло?
- За мною многие молодые люди ухаживали, жизнь кругом бурлила, Анатолий начал ревновать. Но у меня была своя логика и своя стратегия. Решила больше не видеться с ним, и когда он приезжал из Риги на каникулы, я специально уезжала в Москву. В общем все это кончилось тем, что он объяснился мне в люби и сделал предложение. Я согласилась. Теперь, когда анализирую, то понимаю: он уже тогда любил меня очень сильно. А я – нет, я была веселая и вся в поклонниках. И вся наша совместная жизнь потом – мое постепенное, все более восхищенное узнавание. Я-то его с самого начала совсем не знала! И влюблялась только по мере наших лет. И у нас такая интересная жизнь началась! 29 лет Анатолий проработал директором нашего музыкального училища, преподавал класс скрипки, был депутатом Воронежского горсовета. Его в городе все любили и уважали. Вот в этой комнате бывало много его учеников и музыкальных знаменитостей, в том числе Мстислав Ростропович. В общем, со временем я своего мужа сильно полюбила. Он оказался потрясающим человеком, настоящим другом, редким отцом. Открыл мне мир классической музыки. Я-то прежде любила популярную легкую музыку, чтобы танцевать. Мы с ним только один раз в жизни поссорились – и опять из-за того, что он меня приревновал, и мне стало так обидно!
О семейном счастье
- В чем, на ваш взгляд, секрет семейного счастья?
- Брак надо создавать с ровней - с тем, с кем тебе потом всю жизнь будет интересно разговаривать, с кем появляются общие мысли, складываются схожие взгляды и убеждения. А это все – родом из детства. Ведь мы с Анатолием, несмотря на всю разность профессий, были в целом одинаково воспитаны, росли в похожей культуре. И любовь наша была безо всяких сюсюканий. Она проявлялась в действии. Как он ко мне трогательно относился, так и я стала к нему постепенно относиться. Прихожу домой, говорю: «я так устала, а завтра три сложные операции». Он мне: «Я буду очень переживать, буду звонить». У нас был один ритуал: вечером мы обедали всегда вместе, и это был домашний обед, мною приготовленный. Приходили домой, и за столом рассказывали друг другу, как прошел рабочий день. Он, например, меня спрашивает: «Ну как он там?» Я удивляюсь: «Кто – он?» – «Ну как же, твой вчерашний пациент». Я уже о других своих больных думаю, а он все переживает за того человека! Его мама, наверное, мне завидовала. Я ее один раз за всю жизнь обидела. Она с кем-то по телефону делилась, какой у нас, детей, был день нервный. Анатолия в райком партии вызвали – у него в училище один студент покрестился, а у меня после тяжелой операции умер пациент. А я подхожу к ней и говорю: «А у вас самое тяжелое – молоко убежало». Она не обиделась, была очень умной свекровью. А я переживаю до сих пор. И еще для женщины – для жены важно заниматься рукоделием. Это уравновешивает, приводить мысли в порядок. Мы все вязали, шили, вышивали сами. Я до сих пор могу и ришелье сделать на ткани, и гладью вышить. Когда Андрюша у нас родился, все распашонки шила сама, а сестра Нина их обвязывала крючком. И платья мы себе сами шили на машинке.
- Вот парадокс времени. И вы, и Нина Викториновна большую часть жизни провели в операционных. Но при этом успевали готовить, шить, научные труды писать. Где вы добывали это парадоксальное время, которого сейчас ни у кого нет?
- Просто у нас не было телевизора и интернета. Все это сегодня сильно съедает жизнь - физическое время и душевные силы.
О вере
- Вы рассказали, что у вашего мужа Анатолия Ивановича в советское время были партийные неприятности из-за покрестившегося студента – а в семье хранили православие?
- И в семье, и вокруг хранили. Я впервые пошла в церковь девочкой, в эвакуации в Ульяновске. Так кругом было тяжело, что все ходили в церковь. И на фронте носили кресты. Когда прижимает, все люди обращаются к Богу, и мы молились искренне. Никто в семье не заставлял. Я крестик ношу всю свою жизнь.
- А как же комсомол?
- Не была никогда ни пионеркой, ни комсомолкой, ни партийкой. В пионерском возрасте в эвакуации сильно болела – и кто бы заставил? А потом уже не до этого было. Анатолий был партийный, и втайне от него нашего сына Андрюшу мы с домработницей тихо завернули и понесли в церковь крестить. А когда Толя все-таки узнал, то очень обрадовался. У меня сейчас, вот видите, есть в комнате красный угол. Ночью ложусь – помолюсь обязательно. Все жизнь знаю одну-единственную молитву, но не усну, пока не прочту. Но я уверена, что все предопределено Свыше, и если суждено утонуть, то ты не сгоришь. Помню, как-то в ожоговое отделение привезли пациента с такой площадью ожогов, что уже явно не жилец. Но сделали пересадку кожи - выжил. Врачи его выписали и стали потом узнавать, как он, звонить ему в район. Оказалось – погиб в автокатастрофе. Главное – каждый день идти вперед и ничего не бояться.
Об ортопедии, артрозах и ОМС
- Вы такая хрупкая, а врачебную специальность выбрали очень мужскую – ортопедию и травматологию. Почему?
- Потому что папа больше всего любил ортопедию. Это удивительная наука! Тема моей диссертации была посвящена металлоостеосинтезу диафиза трубчатых костей и обезболиванию – это хирургическая операция, в ходе которой надо составить сломанную кость в правильном положении и надежно зафиксировать с помощью металлических конструкций. У одного моего пациента после травмы было 17 костных переломов, сильное раздробление ноги. Пришлось собрать ему кость вокруг штифта. И человек потом стал благополучно ходить. В те годы такие методики только начали появляться. Надо было знать не только анатомию, ортопедию, но и законы инженерии. И когда сегодня врач называет себя просто «травматологом» - это плохо. Каждый травматолог – в первую очередь ортопед, а это ко многому обязывает. Нина, моя дорогая старшая сестра и коллега, посвятила мне свое стихотворение:
«Забить гвоздь в доску или в кость,
И вправить вывих, иль мозги
Тому, не видит кто не зги –
На все ты руки мастерица
Есть у тебя чему учиться».
И это не только про меня – это надо посвящать всем ортопедам.
Сама я закончила оперировать в 79 лет. Ушла из БСМП, а потом и с кафедры. Сказала: раз сама уже не оперирую, то и преподавать нечего. А руки все равно чешутся. Сегодня, правда, есть одно клиническое безобразие при лечении переломов – пластины, шурупы ввинчивают где надо и где не надо. Я думаю: зачем так много? Может, чем больше шурупов в ногу пациента загонишь, тем потом больше денег на больницу перечислят по системе ОМС? Или - болезнь Шляттера. Это когда у ребенка в период интенсивного роста в верхней части большеберцовой кости может начаться воспаление и появляется такая небольшая шишечка. Мы ее не трогали – с возрастом все само заживет. А теперь спрашиваю у молодых коллег: почему в детской ортопедии стало так много операций? «А мы Шляттера оперируем», - говорят. Думаю, это тоже оборотная сторона современной медицины – как можно больше денег надо освоить. А для ортопеда руки без ума – это страшно, они такое могут натворить!
- Почему, на ваш взгляд, сегодня так много стало артрозов? Просто неинфекционная эпидемия!
- Артрозы были всегда, это многофакторное заболевание. Но сегодня добавился еще один фактор - люди стали более нежными, меньше двигаются, меньше перемещаются на своих двоих, меньше работают физически. А еды – все больше, и она все сложнее по составу.
Об источнике счастья и новых сил
- О чем вы больше всего жалеете в жизни?
- Жалею, что так мало прожила. И что вот уже 26 лет живу без моего Анатолия. Он не дожил до 71 года.
- И тем не менее вы очень жизнерадостный человек, от вас можно подзаряжаться энергией! Поделитесь своим рецептом счастья и новых сил.
- Думаю, что надо всех вокруг любить, и не забывать о себе. Каждый день заботиться о своем развитии, не застаиваться. И даже если человек совсем уже пожилой, и сил мало – двигаться надо все равно! Вот моя кровать – и в ней столько приспособлений, настоящий тренажер. Даже если лежу, то делаю самые разные упражнения. И еще мне все равно нужно работать, что-то делать по дому. Если где что сломалось, чиню сама. Даже дрель беру в руки. А если с утра совсем тяжело встать, то вот – мои ходунки для начала. Встала и пошла с ними. Туда-сюда походила, завтрак себе приготовила, кошку накормила, мышцы и суставы снова заработали. А вот смотрите – это мой самогонный аппарат, моя «дура». Самогон я всегда сама гоню, долго очищаю, долго настаиваю на кедровых орешках. И каждый день выпиваю по «мухе». Но главное, чтобы крепость была приятная – не больше 34 градусов, а доза гомеопатическая – не больше 10-15 граммов в день. Тогда все на пользу. И еще я обожаю землю, свои грядки. Есть у меня специальный коврик – сидя на нем, я копаю и сажаю. По другому уже тяжело. Люблю разговаривать и с овощами, и с цветами. И они тоже любят меня – растут и растут. Мы питаемся друг от друга. И конечно же, рецепт счастья – это наша большая семья. Сын Андрей с женой и дочкой, племянница Галина с мужем и детьми, все наши внуки и правнуки. И когда все вместе здесь в «Бобровском заповеднике» собираемся – вот она моя радость и новые силы!
- Спасибо за беседу, дорогая Ольга Викториновна! И вас, и всю вашу семью – с профессиональным праздником!